Августа 19, 2018, 23:51:29 pm *
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Войти
Новости: SMF - Just Installed!
 
   Начало   Помощь Поиск Календарь Войти Регистрация  
Вернуться на сайт «Украина сектантская»

Страниц: [1]   Вниз
  Печать  
Автор Тема: Роман Чарторыйский и Калинка  (Прочитано 2092 раз)
stopfools
Старший писатель
***
Offline Offline

Сообщений: 191


« : Июля 18, 2015, 14:36:04 pm »

Иван Франко

Оба эти мужа, имена которых я вывел в заголовке и над которыми еще недавно выросли могилы на русской земле, хоть урожденные далеко на западе от нее, в крае этнографически чисто польском, под конец своей жизни в меньшей или большей степени сыграли выдающуюся роль в жизни украинского общества. А поскольку и при жизни объединяла их дружба, которая опиралась на общие убеждения и взаимное личное уважение, поэтому позволю себе соединить их в этом коротком воспоминании, которое, по моему мнению, будущему историку наших общественных течений может подкинуть хоть несколько отличительных черт.

С князем Романом Чарторыйским осенью меня познакомил Владислав Федорович, владелец Окна, у которого я в то время находился определенный период и который пригласил меня, чтобы я ему составил компанию в поездке в Яблунив, куда он выбирался в гости. Князя мы застали в его кабинете за чтением газет. Наряду с польскими и французскими газетами я увидел на его столе также русские газеты «Дело» и «Батькивщину», и очень удивился, узнав во время разговора, что князь, хотя всего несколько лет, как осел на Руси, рожден и воспитан в Познаньщине, обучился не только языку, но и русскому правописанию, что среди подольской шляхты, хотя и врожденной и воспитанной на Руси, очень большая редкость. Я удивился еще больше, когда во время разговора убедился, что князь очень хорошо знает русскую литературу и полностью - партийные отношения, о которых он говорит с точностью человека опытного и такого, который смотрит на все со стороны, «свежими глазами».

- Очень большой вред, - сказал князь во время отвлеченного разговора, - что потеряли [Владимира] Барвинского. Это был единственный из русинов, которых я знал, с которым можно было говорить. Я переписывался с ним и до сих пор храню его письма, которые мне осветили немало важных дел. С момента его смерти я как-то не могу сойтись таким образом ни с одним русином.

Я указал ему на Юлиана Романчука, который после смерти Барвинского занимает, можно сказать, выдающееся положение среди русинов.

- Не возражаю, что это человек способный и добросовестный, - сказал князь, - но насколько я способен делать выводы из того, что знаю, не хватает ему более широкого взгляда на дело, не хватает ловкости и энергии, которая отличала Барвинского. Он, как мне кажется, больше дипломат, чем вождь партии, и сомневаюсь, может ли это пойти на пользу партии.

Чрезвычайно интересовало его современное украинское крестьянское движение.

- Постоянно получаю информацию об этих ваших читальнях. Скажите мне, что это значит? Есть во всем этом какой-то план, какая система? Есть какая-то одна рука, управляющая этим движением, или это вырастает из почвы, как грибы?

Я ответил, что если бы такая система была, то «Просвита» не нуждалась бы в создании свободного комитета для «занятия читальнями», следовательно, это движение является независимым, исходит из самого крестьянства, а русская интеллигенция оказалась неспособной даже поддержать и порулить этим движением и только сейчас можно говорить о его организации...

- Ну, а тот комитет «Просвиты», ведь он, по-видимому, имеет целью объединить это движение в какие-то единые рамки?

- Без сомнения, - ответил я, - страстное стремление всех русинов, которые заботятся о развитии крестьянства, - направить это движение в некое единое русло, создать взаимопонимание и солидарность между отдельными читальнями. Но как это сделать, мы еще не изобрели соответствующей формулы. По моему мнению, комитет, образовавшийся при «Просвите», совсем к такой работе не способен.

- А дело то очень важное, - ответил он. - Знаю это из опыта, потому что на Познаньщине сам занимался этим делом и платил денежные штрафы за речи к крестьянам. - И добавил, улыбаясь. - Вы, русины, жалуетесь на гнет со стороны поляков, но по правде говоря, не имеете никакого понятия, что такое гнет. Вы - как ребенок с мягкими костями и мускулами: то, что где-то считалось бы за толчок к более настойчивому труду, вам вышибает дух.

Я ответил, что если мы действительно являемся таковым ребенком, то нас не надо обвинять, что чувствуем боль там, где твердыми мускулами только чешется. Впоследствии мы перешли к делу, которое тогда горячо дискутировалось в русских газетах: к иезуитам и змартвихвстанцам.

- Понимаю, - сказал он, - почему вы протестуете против иезуитов. Вам столько о них с детства наговорено, что считаете их, по меньшей мере, железным волком. Но змартвихвстанцы! Что вы можете знать о них?

Я возразил, что в принципе против них, а также против иезуитов, мы не имеем в действительности ничего, а протестуем только против их вмешательства в наши церковные и национальные дела.

 - Но иезуиты сделали это не по своей воле, - ответил он, - а по воле папы и с согласия митрополита.

Я ответил, что именно это и увеличивает страх русинов за самостоятельность их церкви, потому что побуждает их к мысли, что они имеют дело лишь с началом систематической работы, которая ведет к полной латинизации их церкви.

- Ха! Я не знаю ничего о таких далеко идущих целях, - ответил князь. - Скажу только одно, что, по моему мнению, папа имел право поступить так, как поступил. Ну, а были ли у вас какие-то попытки создать совершенно отдельную, самостоятельную национальную церковь, по образу, например, старонемецких католиков?

Я ответил, что ничего подобного не было, и он сменил, так что мне осталось непонятно, с какой целью был поставлен этот оригинальный и интересный вопрос. О змартвихвстанцах завязался долгий разговор, в котором князь выразил свое пылкое увлечение отцом Калинкой и с большими похвалами отзывался о его интернате. На это я заметил, что русины лично выступают против Калинки, поскольку приписывают ему большое, а для наших национальных дел не совсем полезное влияние на нашего митрополита. Что касается интерната, то против него протестуют не потому, что он с точки зрения внутреннего управления плох, а потому, что опасаются от него ущерба для своей народности и ее нормального развития. Во-вторых, по той причине, что это заведение, созданное для приходских церковных дел, съело и еще съест не раз значительные суммы из краевой кассы, то есть само украинское население вынуждено платить за институт, который считает для себя вредным.

- Нет, пан, - сказал князь, - это все предубеждения. Какой вред может быть от интерната для вашей национальности? Ведь интернат воспитывает ребят по-русски, посылает в русскую гимназию, следовательно, не полонизирует. Я принимал здесь у себя несколько ребят на каникулах и убедился наилучшим образом, что они воспитаны образцово и не перестали быть добрыми русинами. Советую пану, как писателю, познакомиться поближе с интернатом и Калинкой. Вы сами увидите, что все эти опасения и подозрения безосновательны. Отец Калинка не такой человек, который думал бы одно, а публично провозглашал бы другое.

Я признался, что с Калинкой, как с ученым, уже давно стремился познакомиться, особенно как с историком Галичины под австрийским владычеством, поскольку эта тема меня очень интересует. Князь сразу же пообещал мне дать от себя к Калинке рекомендательное письмо, что и сделал на следующий день перед моим отъездом. Несмотря на поздний час, разговор длился достаточно долго. Князь просил меня передавать короткие корреспонденции о русских делах для поддерживаемого им журнала «Курьер Познаньский», однако это дело не увенчалась результатом. Еще два раза я имел возможность встретиться с князем Чарторыйским: раз - зимой, второй - летом 1885 года, перед самыми выборами в парламент. Князь пригласил меня в свой дом во Львове, где в то время находился, и просил об информации относительно русских кандидатов в послы в парламент.

- Я бы рад был, чтобы эти выборы не дали русинам нового повода для жалоб на поляков, - сказал он мне на прощание, - и верьте мне, не я один, а есть нас таких целая громадка в комитете. Но докажем ли свое, другое дело. Многое будет зависеть от самих русинов.

К сожалению, не доказали ничего.

Нескоро, только в декабре 1885 года мне выпала возможность познакомиться с о. Калинкой лично. Произошло это так. Редакция «Пшеглёнда польскего» в Кракове нуждалась в статье о русском движении и литературе в Галиции. Редактор ежемесячника граф Ст. Тарновский обратился к о. Калинке, чтобы тот среди львовских русинов нашел кого-нибудь, кто бы взялся за написание. При посредничестве д-ра Бигеляйзена о. Калинка спросил меня, возьмусь ли я за эту работу. Итак, я пошел на ул. Пекарскую, в интернат отцов змартвихвстанцев, чтобы лично от о. Калинки получить информацию относительно содержания, аспектов и объема этого труда.

Было это как раз перед полуднем, воспитанники находились в школе, о. Калинка был занят работой. Когда ему доложили о моем прибытии, он спустился вниз и поздравил меня в приемной, сначала употребляя слова «пан», которое, однако, после нескольких обращений уступило место местоимению «Вы». Мы пошли вместе наверх, в его кабинет.

- Я знаю, что Вы там в «Крае» немало обо мне написали, - сказал он с улыбкой, - но будьте уверены, что я на Вас не сержусь.

И при этих словах снова подал мне руку.

- Что ж, преподобный отец, - ответил я, - в моих корреспонденциях я старался, прежде всего, живьем передать взгляды и настроения сообщества, о котором писал; и нельзя отрицать, что Ваше имя не относится к самым любимым среди русинов. Что касается меня лично, то охотно приму все фактические опровержения и признаю, что в той или иной детали я был плохо информирован.

- Это меня очень радует, - живо ответил о. Калинка - получить информацию о нас и нашем интернате каждый может лучше, если пожелает лично познакомиться с нами и приобщиться к нашей работе.

В этих словах я почувствовал деликатный упрек против себя самого, что я писал об интернате, не видя его ранее, и выразил желание осмотреть заведение, если это возможно. Калинка с великой энергией и охотой сразу же пригласил меня к осмотру под своим руководством. По тому, как он радостно водил меня по залам, спальням, столовой и часовне заведения, как тщательно объяснял каждую деталь, с каким удовлетворением задерживался в каждом углу, демонстрируя порядок, чистоту и гигиенические условия, как ласково и заботливо разговаривал с воспитанником, который из-за болезни остался дома, с какой страстью в алтаре часовни рассказывал об иконе Матери Божьей, писанной в Париже в восточном стиле, из каждого его движения и выражения лица было ясно, что это заведение - его любимое детище, в которое он рад вложить душу, все свое существо.

- Ну что, видите, - сказал о. Калинка, когда мы завершили осмотр, - что вблизи мы не так страшны, как нас рисуют русины.

- Насколько мне известно, - ответил я, - русины никогда не говорили ничего плохого о внутреннем устройстве интерната. Они боятся только его тенденции.

- А, да, думают, что мы хотим денационализировать, полонизировать. Но надеюсь, что и эти упреки скоро исчезнут. Ведь мы посылаем ребят в русскую гимназию, в самом интернате также стараемся не только не задевать их национальные чувства, но наоборот, поддерживать и укреплять их. Кроме меня одного, который не понимает по-русски, все отцы говорят с ними по-русски, выписываем для них русские газеты «Дело», «Батькивщину» и «Зарю». В центр нашей системы воспитания мы поставили автономию каждого ученика. Меньше регламентации, а больше объяснений, дружеских советов и указаний - это наш педагогический метод.

Я сказал, что и против этого русины не протестуют. Наоборот, наши учителя русского гимназии, с которыми мне довелось разговаривать, очень похвально высказываются об интеллектуальном развитии воспитанников интерната и о том, что в некоторых областях знаний, как, например, в истории, литературе и т.д., знают они, как правило, больше и точнее того, что дает школьная наука. И все же я добавил, что все это не в состоянии преодолеть подозрения русинов. Боятся они, скорее, латинизации молодежи в обрядовом отношении, чем полонизации.

- Но воспитываем их в унии, в латинский обряд не перетягиваем никого.

- Я, - отвечаю, - не об этом, а о самом духе воспитания. Насколько я могу представлять этот дух из «Устава братства Матери Божьей Марии», считаю, что религиозное направление, из которого вышел этот документ, - чисто латинский, без следов греческого духа, который сохранился в нашей унии.

- Я думаю, - ответил о. Калинка с выражением глубокого убеждения, - между духом унии и духом латинского католицизма нет, и не может быть, никакой разницы.

- Не могу судить об этом, - ответил я, - потому что некомпетентен, повторю лишь мнение многих наших священников, с которыми об этом говорил.

- Э, пан, - оживился о. Калинка, - если бы я имел целью угождать мнению ваших священников, то не начинал бы работы над интернатом. Уния для меня дорога и свята, а то, что Вы писали, якобы Рим стремился к ее расторжению, полностью неверно. Наоборот, наша задача заключается в ее укреплении; потому что, прежде всего, уния - это единство с католической церковью и ничего больше.

- Ну, если так на самом деле, то я не был прав вне всяких сомнений. Но у нас понимают унию как соглашение, опирающееся на взаимные уступки и взаимные обещания: если одна сторона забывает свои обязанности, то соглашение считается разорванным. Если же уния не является компромиссом, а только полной единством, то не знаю, для чего униатской церкви оставлять видимость автономии и обособленности от, например, хотя бы бракосочетания священников.

- А здесь Вы правы. Как католический священник, я должен быть в целибате. Потому, прошу Вас, как-то согласовать: молодой человек заканчивает теологическую студию, через несколько недель принимает посвящение, - и вот вместо приготовления к принятию этой наивысшей сакральности ездит по праздникам, уплетает голубцы и ищет себе женщину с приданым! Какой священник может выйти из такого человека и как он может выполнять свои обязанности по отношению к церкви, когда семья от них его отрывает ежеминутно?

- С церковной точки зрения, преподобный отче, Вы правы, - ответил я, - но для нашего национального положения целибат был бы, как мне кажется, большой катастрофой, потому что оторвал бы священников от народа и от национального дела, и поэтому лишил бы нас важнейшей, как в настоящее время, части нашей интеллигенции.

- А почему Вы так считаете? - живо возразил о. Калинка.

- Мне кажется, что неженатые священники способны противиться денационализации в меньшей мере, уже хотя бы потому, что своей личной жизнью мало связаны с живыми интересами общества, зато гораздо больше поддаются влияниям внешним, воздействию Рима.

- Ошибаетесь дважды, - был ответ, - считая, что неженатые священники не могут быть патриотами, во-вторых, считая, что Рим враг украинской народности. Возьмите хотя бы историю возрождения чехов. Посмотрите, какую большую роль сыграло в ней холостое католическое духовенство, возьмите польское духовенство, которому Рим и католицизм не препятствуют быть патриотичным.

- Не спорю с фактами, - ответил я, - но, несмотря на это, мне кажется, что и наши опасения не совсем беспочвенны. Такая уж несчастливая почва украинская; подобна она открытому плоскогорью: каждый дождь, каждый ветер сносит с нее урожайную землю, и сносит ее на другие, счастливее расположенные поля. Достаточно имеем таких примеров, как то, что где-то было полезным, нам принесло вред.

- Но это же, пан, какой-то фатализм, это признание вашей слабости. В таком случае я больше Вас верю в силу и выносливость начала русского.

- Для чего же, преподобный отче, Вы до сих пор не заявили, что интернат должен воспитывать холостых священников?

- Ага, наделал бы себе удовольствия! Сами знаете, что ваши попадьи меня бы забили. И так достаточно имею врагов, в таком же случае нажил бы их еще больше.

На этом мы закончили разговор об этой материи, и перешли на поле науки. Я высказал о. Калинке свое глубокое уважение как автору «Галичины и Кракова под австрийским господством» - труда, который незадолго перед тем читал с большим интересом. Калинка улыбнулся этому напоминанию.

- Собственно, я не должен признаваться в авторстве этой книги. Эштрайхер выдал тайну, приписывая мне ее в библиографии, но и протестовать я не мог. Это не является трудом ни целостным, ни таким, который всесторонне исчерпывает тему. Возникла она следующим образом. В 1848-1849 годах я был вместе с Семенским, редактором «Часа». Знаете, какие тогда были времена. Бывало, приготовим столько материала, чтобы хватило на два номера, отдадим на цензуру, а оттуда возвращается едва полномера. Через несколько лет таких «случаев» собрались целые кипы. И вот когда я выезжал из Галичины, то забрал эти материалы с собой, упорядочил их и заключил в эту книгу.

Я выразил сожаление, что такой ценный труд нельзя достать, поскольку даже у букинистов никогда его не встречал.

- А, да, книга разошлась полностью в течение нескольких лет. Недавно предлагал мне Жупанский сделать второе издание, но я не согласился. Многое сейчас должен был бы изменить, прежде же всего должен был доделать всю вторую часть, о временах после 1848 года. Но неприятной проблемой была бы сама композиция труда: поскольку первая часть направлена против австрийского правительства, вторая должна быть направлена против галицкой шляхты, которая ни на одном поле не сумела воспользоваться теми отношениями, которые создал излом 1848 года. А это уже, как видите, работа не для меня. Пусть молодые берутся за нее.

После этого он перешел на любимое поле своего новейшего труда, на конец XVIII века. Вспомнил о богатых источниках из той эпохи, которые находятся в библиотеке Оссолинских, и о необходимости специальных работ об экономическом и социальном развитии края на основании архивных материалов. Ибо без этого основания всевозможные реформы социальные и даже политические будут для нас непонятны и лишены критической мерки. О труде для «Пшеглёнда польскего» разговор был коротким: о. Калинка просил меня поговорить на эту тему с самим редактором ежемесячника, который, как посол на сейме, как раз находился во Львове.

К сожалению, это была первая и последняя встреча с о. Калинкой. Занятый различными трудами, я не мог бывать в интернате, тем более, что и о. Калинка был настолько занят, что дважды или трижды меня заворачивали от ворот по причине его отсутствия, и я совсем отказался от прогулок на Пекарскую. Только узнав о болезни о. Калинки, я поспешил с одним коллегой, молодым историком и большим сторонником Калинки паном К. посетить больного. К сожалению, тогда мы прибыли поздно. Состояние больного было безнадежным, нас отправили восвояси, поскольку о. Калинка лежал без сознания и врачи запретили допускать к нему чужих. Через несколько дней маленькие скромные плакаты, на которых у нас обычно объявляют о смерти детей или рабочих, сообщили о смерти этого достойного мужа. Надо ли вспоминать, что у меня от этого известия блеснуло в глазах?
Записан
Страниц: [1]   Вверх
  Печать  
 
Перейти в:  

Powered by MySQL Powered by PHP | Sitemap Valid XHTML 1.0! Valid CSS!
Страница сгенерирована за 0.031 секунд. Запросов: 21.
Все права соблюдены